Ушедшие в игил*: мифы и реальность. Сколько россиян воюет в Сирии

Так, в феврале текущего года Александр Бортников (директор ФСБ России) в интервью журналистам в Вашингтоне назвал цифру в 1700 человек. Но с оговоркой на тот счет, что цифра приблизительная - на точность она не претендует. РИА «Новости», цитируя тогда Бортникова, дословно привели его слова: «На данный момент в Ираке находится около 1700 российских граждан, и за прошедший год это количество возросло практически в два раза». Иными словами, речь шла только об Ираке. Хотя, конечно, в этой стране тоже имеются террористы, связанные с ИГИЛ. Но несколько позже по ходу интервью Бортников все же подчеркнул: «На данный момент в конфликт, происходящий в Ираке, вовлечено около 100 государств. Количество (иностранных) участников, которые воюют на стороне ИГИЛ, выросло с 13 до 20 тысяч - мы примерно так оцениваем эту цифру».

Ну что ж, как говорится, информация для анализа и выводов. Хотя бы на тот счет, каким образом россияне попадают под влияние ИГИЛ и потом берут оружие? И почему после этого у них сохраняются российские паспорта, позволяющие им вернуться на родину с идеями джихада?

В октябре текущего года Президент России в рамках совещания глав СНГ сказал о пяти-семи тысячах россиян и граждан СНГ, воюющих на стороне ИГИЛ. Эти его слова широко цитировали многие СМИ. Правда, «вилка» в две тысячи человек все же несколько озадачивала. Но потом выяснилось, что во внимание была взята Грузия, где еще во времена оные американские спецназовцы занимались подготовкой боевых групп для нужд Ближнего Востока. Сейчас в рядах ИГИЛ есть и грузинские подразделения.

Достоверно известно, что на стороне ИГИЛ воюют выходцы и из самой России. Преимущественно это представители Чечни, Дагестана, Татарстана и Башкирии. Кадыров в недавнем своем интервью назвал цифру в 200 человек из Чечни. А сколько же из других республик, входящих в состав России? Кто-то говорит о нескольких тысячах, а кто-то ограничивает числом в десятки тысяч..

Неточности в формулировках и цифрах могут привести к довольно грустным последствиям. Так, Верховному муфтию, Председателю ЦДУМ Талгату Таджуддину несколько дней назад приписали слова о том, что к ИГИЛ примкнули свыше тысячи человек из Башкирии. На самом же деле муфтий сказал о нескольких десятках лиц.

Совершенно очевидно, что кто-то активно пытается представить Россию в искаженном свете. Но не будем забывать о том, что на стороне ИГИЛ воюют также украинцы, жители прибалтийских государств, Кавказа, Франции, Германии, США… Наемники существовали во все времена. И недопустимо из-за этого в чем-то обвинять сами государства только на том основании, чей паспорт у них в кармане.

В Сирии погиб российский чемпион по боксу, воевавший на стороне ИГИЛ

Список россиян, погибших в Сирии во время участия в военных действиях на стороне боевиков группировки «Исламское государство»*, пополнил уроженец Уфы Вячеслав Лапшин. Об этом сообщает РИА «Новости» со ссылкой на его сестру Ольгу.

По ее словам, Лапшин погиб еще в марте 2016 года. На днях из Сирии вернулась его вдова с четырьмя детьми в возрасте от двух месяцев до десяти лет. После гибели мужа она была вынуждена выйти замуж за другого человека, так что отцом младшего ребенка был уже не Вячеслав.

В публикации говорится, что погибший россиянин родился в 1981 году. До отъезда в Сирию он был профессиональным спортсменом. По словам его сестры, Лапшин являлся чемпионом мира по боксу.

Сестра также рассказала, что ее брат принял ислам 15 лет назад. В июне 2015 года он вместе с женой и тремя детьми уехал в Турцию на отдых и там и остался, а позднее перебрался в Сирию, где стал воевать на стороне боевиков.

По мнению Ольги, решение отправиться на войну брат принял под влиянием, которое на него оказывалось в мечети, которую он посещал. Она также рассказала, что продолжала общаться с братом, даже когда он находился в Сирии, и чувствовала, что он хочет вернуться, но не может. По ее мнению, именно по этой причине брат сознательно пошел на смерть. Известно, что матери о его гибели еще не сообщали.

РИА «Новости» называет имя еще одной россиянки, которая вернулась из Сирии в РФ. Это Рамина Шарипова, приехавшая с тремя детьми. Шарипову также увез в Сирию муж, который примкнул к боевикам, а затем погиб. Всего, по данным агентства, с августа в Россию из Сирии вернулись почти 90 жен и детей боевиков.

23 февраля 2017 года президент РФ Владимир Путин, выступая по случаю Дня защиты Отечества на встрече с офицерами Северного флота, отличившимися при выполнении боевых задач в Средиземном море у побережья Сирии, заявил, что в этой стране на стороне боевиков воюет около четырех тысяч россиян и около пяти тысяч граждан республик СНГ.

Как проходил суд над вербовщиками боевиков для войны в Сирии?

Десять лет на двоих получили жители Карачаево-Черкесии Руслан Ионов и Мурад Назиров за вербовку наёмников для войны в Сирии.

«Журналистов мы не любим»

Судебный процесс в Северо-Кавказском окружном военном суде города Ростова-на-Дону растянулся почти на целый день. Вина двоих россиян, вербующих людей на войну на стороне ИГИЛ (деятельность которого запрещена на территории РФ), по мнению суда, доказана полностью.

Возле здания военного суда — толпа журналистов. Представителей прессы в зал заседания на основную часть не пустили — они ждут оглашения приговора снаружи.

Подсудимых приехали поддержать родственники, которые прямо сообщают журналистам: «Мы таких, как вы, не любим. И ничего говорить не будем».

Комментарии даёт только адвокат Руслана Ионова Пётр Новиков . Он согласился общаться, зачем-то предварительно сфотографировав моё штатное удостоверение журналиста.

По его словам, подзащитный вину признал. «Для нас главное решение — будем ли обжаловать приговор, но это мы решим с подсудимым уже после его оглашения», — рассказывает Новиков.

Адвокат объяснил, что подсудимому грозило 10 лет лишения свободы, но ему дадут меньше, так как дело рассматривается в особом порядке, с подсудимыми заключено досудебное соглашение о сотрудничестве, что подразумевает смягчение приговора.

«Доказан один случай вербовки россиянина на войну в Сирию. За свою услугу мой подзащитный получил вознаграждение в долларах», — добавил ростовский адвокат. И уточнил, что сумма гонорара в деле не уточняется.

Как вербуют россиян на войну в Сирию

ИГИЛ — международная исламистская террористическая организация, действующая преимущественно на территории Сирии. Её деятельность запрещена в России, поэтому пособничество и помощь ИГИЛ на территории РФ является преступлением.

Дело Руслана Ионова и Мурада Назирова насчитывает пять томов — это не так много для судебной практики. Но вот детали их непосредственной деятельности тщательно скрыты от общественности.

Модель работы вербовщиков узнать удалось. 34-летний Руслан Ионов , ранее уже отбывавший одиннадцатилетний срок по статье террористической направленности, знакомился в Усть-Джегуте, где проживал, с молодыми парнями и предлагал им заработать хорошие деньги, воюя на стороне исламистов в Сирии.

«Обработанный» клиент отправлялся в Московскую область в посёлок Тарасовка к подельнику и земляку Руслана Мураду Назирову. Сложно сказать, что толкнуло Назирова, имеющего трёх детей и неплохую работу (он трудился главным механиком), на столь рискованный шаг.

Вычислить вербовщиков удалось случайно. По одной из версий, один из наёмников захотел вернуться домой в Россию, проведать больную маму. Из Сирии он отправился в Египет, где его и задержали местные власти — у мужчины был просрочен паспорт. Египтяне выдали наёмника российским правоохранительным органам.

А уже он, в свою очередь, выдал своих вербовщиков.

«Приговором недоволен»

В зале суда на оглашении приговора родственники Мурада Назирова сразу подняли скандал. Они возмутились тем, что журналисты фотографируют и снимают на видео лица подсудимых. «Мы как родители против», — пытались возразить они. Однако судья не счёл их возражения убедительными.

Мурад Назиров получил три года колонии общего режима, а его земляк Руслан Ионов — семь лет строгого режима. Руслан Ионов получил такой большой срок по совокупности с другими преступлениями, связанными с незаконным хранением оружия и содействием террористической деятельности.

Подсудимые молча выслушали приговор. На вопрос журналистов, хотят ли осуждённые что-либо сказать для прессы, Мурад Назиров промолчал, склонив голову, а Руслан Ионов нервно ответил: «Нет, не хочу ничего говорить. Но приговором я недоволен».

Сколько россиян воюет в Сирии

Руководитель Антитеррористического центра (АТЦ) СНГ генерал-полковник полиции Андрей Новиков сообщил СМИ, что на стороне «Исламского государства» в Сирии воюет, по разным подсчётам, от двух до пяти тысяч россиян. Все они были завербованы преступными формированиями.

Самым громким скандалом по вербовке исламистами россиян стал случай студентки МГУ Варвары Карауловой. 27 мая девушка отправилась на занятия в вуз, но затем каким-то образом оказалась в Стамбуле (Турция). 19-летнюю россиянку нашли в турецком городе Килис на границе с Сирией. Турецкие власти депортировали девушку, которую, как оказалось, завербовали радикальные исламисты из ИГИЛ.

Виталий Колбасин

Житель Ингушетии Асхабов Ахмед (так он просил его представить) вышел из тюрьмы 15 мая 2015 года. Он был осужден за участие в незаконном вооруженном формировании «Джейш аль-Мухаджирин валь-Ансар» в Сирии с июня 2013 года по апрель 2014-го. Основную массу этой организации, воюющей вместе с ИГИЛ, составляют выходцы из других стран.

— Я сидел из-за того, что воевал в Сирии. Отсидел весь свой срок, вышел. Все, кто сидел и вышел, могут обратиться в адаптационную комиссию, чтобы было легче в дальнейшем. Любого человека, который сидел в тюрьме, люди, бывает, сторонятся, не знают, чего от него ожидать. Если в комиссии видят, что человек нормальный, адекватный, знает, что говорит, они его адаптируют, и ему будет легче в обществе. Он сможет выйти на работу, на учебу. Вот зачем туда обращаются.

Я, например, делал дело, которое по ошибке считал правильным, — пошел помогать людям в Сирии. Но увидел, что там что-то неладное, несправедливость, все такое, и обратно приехал.

— Почему вы решили поехать в Сирию?

— Я вам приведу пример. Помните, показывали молодых людей, которые ездили на Украину воевать? Помните, они говорили, что их подтолкнуло? Что там местная власть, вышестоящие, издеваются, пытают, убивают мирных жителей. Та же самая картина, в точности до мелочей. Но они почему-то ходят с медалями на груди, а мне пришлось отсидеть в тюрьме, мотать срок. А я вернулся сам, никто за мной не приезжал, никто меня оттуда не вытаскивал, сам лично приехал.

— Как вы смогли вернуться?

— Как и уезжал, через Турцию. Просто я нашел выход, который мало кому удается там найти. (Для того, чтобы тебя отпустили. — «Газета.Ru») ты должен войти в доверие. А это не один, не два месяца пребывания — это полгода и больше. Мне уже доверяли, и я пошел в Турцию под предлогом… Соврал. Вышел, перешел границу Турции. Это, конечно, опасно — в нас же стреляют пограничники, как турецкие, так и сирийские. Повстанцы стоят. У повстанцев тоже есть разные группы, они не ладят друг с другом. И когда они видят чужих, не из своего отряда человека, сразу же стреляют в него.

— Вы приехали в Россию — и вас сразу задержали?

— Когда я отправился в Сирию, родственники меня объявили в розыск в Ярославле. Там работает отец, он стройками занимается.

Поэтому когда я ехал обратно, я должен был подъехать в Ярославль, где меня объявили в розыск, чтобы сдаться. Но я не успел доехать, меня задержали.

Расследование было. Где я был, зачем ехал. Я объяснил все, что к чему. Не сразу, конечно. Человек, когда не знает, что с ним будет, начинает отрицать все полностью. Потом, когда более адекватные люди со мной связались, с ними начал разговаривать, общаться. Рассказал все, как есть. Они знали, чем я занимался в Ингушетии. Я был спортсменом, всю жизнь тренируюсь, являюсь чемпионом мира по смешанным единоборствам среди молодежи. Они все это понимают и поэтому сразу пошли навстречу, не дали большой срок. Год общего мне дали, хотя бы не очень много. Отсидел в Кургане.

— Сколько вам было лет?

— Я уехал в 19 лет. В Сирии провел почти что год, девять с лишним месяцев.

— Что делали все это время?

— Там война. На войне что делают?

— Вы воевали.

— Естественно.

— На чьей стороне?

— Там гражданская война. Я же говорю, такая же картина, как и на Украине.

Отсюда россияне едут воевать против власти, которая издевается над мирными жителями. И я ехал с намерением воевать против власти, которая угнетает мирных жителей.

— В гражданской войне много сторон. В какой группировке воевали вы?

— Я не хочу на этот вопрос отвечать.

— Что вас заставило вернуться?

— Я понял: они просто заманивают молодежь, чтобы использовать их в своих целях. Там не одна группа. Там их десятки, если не сотни. И каждая заманивает туда, чтобы люди воевали против власти. Я увидел это воочию, месяца где-то через два после прибытия, и с того момента я начал делать шаги в обратную сторону.

— А как заманили именно вас?

— Так-то меня и не заманивали. Просто мне гордость не позволила остаться, когда мои парни, которые со мной тренировались и жили (я в Москве тогда учился), все согласились.

Помимо меня еще пять-шесть человек было. И мне гордость не позволила отказаться. Мол, чтобы ничего не подумали. Потому что я тоже среди них свое имя, свой вес имел. И мне неприятно стало: они соглашаются, а я не соглашаюсь. Война - не война, испугался - не испугался. Сами знаете, когда молодой, кровь, все кипит, хочется показать себя, повыеживаться перед кем-то. Но потом уже реально начинаешь думать. Вот сейчас такая у меня ситуация, такое положение. Уже другие взгляды на все, по-другому на все смотришь.

— Кто-то ведь вам помог уехать?

— На турецкой границе стоят люди, которые встречают. У всех этих группировок есть специальные люди, которым отведена роль именно по перевозке через границу. Нас сразу же встретили, и мы сказали, в какую группу мы идем. И нас в эту группу отправили.

— Вы хотели в конкретную группу?

— Мы хотели к конкретному человеку, знакомому. Не в группу, а к человеку. У меня самого там никого не было, я следовал за людьми. Мы присоединились к тем, кто знает людей. Приехали, нас распределили. И все, война.

— Вам сразу выдали оружие?

— Тренировали сначала. Месяц, по-моему, стандартно. Обучают основным моментам, просто чтобы ты умел стрелять с автомата. Только тогда оружие выдают.

— Что с вашими товарищами стало, вы знаете?

— Двоих нет, еще при мне они скончались. А про остальных я не знаю.

— Когда приехали домой, вы встречали других людей из Сирии?

— Нет, не встречал.

Это все для меня как плохой сон, я стараюсь его больше не вспоминать. Не только говорить, даже не думаю об этом.

— Кто обратился в комиссию по адаптации?

— Я сам, это моя инициатива была. Человек совершает ошибку, никто от этого не застрахован. Но его же не нужно сразу отрезать от всего мира и оставлять. Я сам начал делать шаги, надеясь на то, что люди пойдут навстречу. Обратился в адаптационную комиссию насчет трудоустройства. Главное, чтобы я обратно вернулся в нормальное русло, в нормальное общество.

Комиссия по адаптации

5 июня комиссия рассмотрела заявление Ахмеда. «Приняли решение его трудоустроить, — сообщил «Газете.Ru» секретарь комиссии, помощник секретаря Совета безопасности Ингушетии Магомед Падиев. — На заседание был приглашен представитель Сунженского района, где он проживает. В начале сентября его трудоустроят в один из физкультурно-оздоровительных комплексов, он будет работать тренером по карате. Комитет по делам молодежи тоже им заинтересовался, будут привлекать его к различным молодежным форумам».

Комиссия при главе Ингушетии по оказанию содействия в адаптации к мирной жизни лицам, решившим прекратить террористическую и экстремистскую деятельность, была создана указом главы республики 31 мая 2011 года.

В ее состав входят представители республиканского правительства, парламента, МВД, СК, ФСБ, адвокатской палаты, муфтията республики, уполномоченного по правам человека, общественных и правозащитных организаций.

С 2008 года было адаптировано 67 человек. Трое из них были участниками организации «Исламское государство», сообщили «Газете.Ru» в Совбезе Ингушетии.

По словам Падиева, шестеро были «склонены к сдаче в правоохранительные органы» с 2008 по 2010 год, еще до создания комиссии. В 2011 году «адаптировано к мирной жизни» 17 человек, в 2012 году — 21 человек, в 2013-м — 15, в 2014 году — 4 и в 2015-м — тоже 4.

Ранее глава Ингушетии Юнус-бек Евкуров заявлял о шести реабилитированных жителях республики, воевавших в ИГИЛ. «Этот вопрос сегодня на комиссии поднимался, — говорит Падиев. — Через адаптацию проходили только три человека, может быть, у правоохранительных органов есть данные про остальных, у нас таких данных нет».

Опыт Дагестана

Идея комиссии по адаптации первоначально появилась Дагестане в 2010 году, рассказывает аналитик Международной кризисной группы Варвара Пахоменко. Это было частью процесса по применению более мягких мер в борьбе с вооруженным подпольем. Тогда, в частности, в Дагестане начался диалог между властями и салафитами (представителями фундаменталистской версии ислама), а также между салафитами и суфиями. В комиссию входили представители всех силовых ведомств, общественных организаций, и, что важно, там были представители религиозных организаций — как традиционных суфийских, так и салафитского направления, говорит Пахоменко.

По ее словам, процесс работы комиссии был довольно прозрачный — «настолько, насколько это вообще возможно было достичь». У комиссии не было каких-то особых полномочий (отдельные правовые механизмы для ее работы создать сложно), но она пользовалась уже имеющимися: поправками к статьям в Уголовный кодекс.

В настоящий момент, в соответствии с примечанием к ст. 208 УК РФ, лицо, добровольно прекратившее участие в незаконном вооруженном формировании и сдавшее оружие, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления.

«Наверное, главное, что гарантировала комиссия в Дагестане, — что против сдавшихся людей не будут применяться пытки.

Знаю случай, когда человека, вышедшего из леса и сдавшегося через комиссию, куда-то увезли сотрудники силовых структур из СИЗО. Но родственникам и правозащитникам удалось связаться среди ночи с председателем этой комиссии, вице-премьером Дагестана, он вмешался, и человека вернули назад. И это было очень важно, потому угроза пыток — это та причина, почему так многие люди боятся и не хотят сдаваться», — говорит Пахоменко.

Многие обвиняли дагестанских властей в самопиаре. «Но главные обвинения, которые звучали в адрес комиссии, — что многих сдавшихся людей вынуждают выступать по телевизору, говорить, что они были неправы и придерживались неверной идеологии. Многие не готовы были этого делать», — объясняет эксперт.

Но постепенно комиссия начала зарабатывать определенное доверие. В нее стали обращаться реальные боевики. В 2011 году в Дагестан приехала делегация из Ингушетии, чтобы познакомиться с их опытом.

«Летом 2012 года проходили слушания на тему комиссии по адаптации в администрации президента России под эгидой Совета по правам человека. — рассказывает Пахоменко. — В них участвовали представители всех силовых структур: и на федеральном уровне, и приехавшие из регионов. И тогда стало очевидно, что есть разногласия между силовиками. Активно не поддерживал работу Следственный комитет. Национальный антитеррористический комитет продолжал их поддерживать. Региональные комиссии тоже это поддерживали очень». Председатель дагестанской комиссии, нынешний депутат Госдумы, а тогда — вице-премьер по силовому блоку Ризван Курбанов даже выступал с инициативой создания такой комиссии на федеральном уровне.

Но этого не случилось. В 2013 году в преддверии Олимпиады в Сочи был назначен новый глава Дагестана Рамазан Абдулатипов, он расформировал предыдущую комиссию и создал новую с непонятным мандатом и процедурами. «По сути, работа по адаптации в Дагестане вернулась на тот уровень, на каком она была до 2010 года», — говорит Пахоменко.

Опыт Ингушетии

Комиссия в Ингушетии создана по той же модели, что и в Дагестане, но, по словам эксперта, стала работать немного по-другому. «В отличие от трехмиллионного Дагестана Ингушетия — очень маленькая республика: 400 тыс. жителей. Причем население моноэтнично. Так или иначе, родственные связи — они очень сильные, и, соответственно, многие друг друга знают. Власти говорят, что стараются многое делать не очень публично и работать через родственные связи», — объясняет эксперт.

«Не все решаются сразу пойти в милицию и сказать: я такой-то, сдаюсь, прошу помочь вернуться к мирной жизни, — говорит член комиссии, руководитель Назрановского офиса правозащитного центра «Мемориал» Тамерлан Акиев. — Они обращаются, например, к уполномоченному по правам человека и просят его выступить посредником.

Или же просят родственников переговорить с официальными властями и узнать, что может быть вменено. После того как родственники узнают все возможные последствия добровольной явки, появляется сам персонаж».

Многие критикуют комиссию за то, что через нее проходят не участники подполья, а в лучшем случае пособники. «На моей памяти были люди, десятки, которые действительно находились в лесу и потом сложили оружие, вышли и сдались», — возражает Акиев.

Комиссия рассматривает разные случаи. По словам уполномоченного по правам человека в Ингушетии Джамбулата Оздоева, в 2014 году к нему поступало четыре обращения с просьбой направить заявления в комиссию. Одно из них было от Ибрагима Гамурзиева, задержанного по обвинению в участии в НВФ, по 208-й статье УК РФ. «Его отец, Магомед Гамурзиев, заявил, что к сыну применялись незаконные методы дознания и он вынужден был себя оговорить. Одна из задач комиссии — проверка нарушений, связанных с правами человека. Комиссия направила обращение в прокуратуру, там проверили, но факты не подтвердились», — рассказывает Оздоев.

Другое обращение поступило от Идриса Матиева, который отсидел 4,5 года по ст. 208 УК РФ. «После освобождения он обратился с просьбой оказать содействие в его социальной адаптации. По решению комиссии ему были выделены земельный участок, единоразовая денежная помощь и оказано содействие в трудоустройстве», — говорит правозащитник.

На сегодняшний момент только один человек впоследствии был осужден после реабилитации.

Хамзат Альдиев, подозреваемый в подготовке теракта на похоронах полицейского в Ингушетии в августе 2012 года, был адаптирован ингушской комиссией, но впоследствии задержан в Чечне и признан виновным в посягательстве на жизнь сотрудников силовых структур. Его приговорили к 13 годам лишения свободы.

Другой сложный случай — обращение в комиссию Падишат Албаковой, жены полевого командира Беслана Махаури.

«Недавно со мной встречалась ее мать, — говорит Оздоев. — Албакова была беременной, когда ее задерживали, а сейчас у нее родился ребенок. Ей были предъявлены обвинения по ст. 222 (хранение оружия) и ст. 208. Сначала родственники обращались, чтобы суд выбрал наказание, не связанное с заключением под стражу. Но суд выбрал общий режим. Сейчас родственники хотят, чтобы ее отправили не в Магадан и позволили отбывать наказание в пределах Южного федерального округа».

«В письменном обращении Албакова говорит, что раскаялась. — продолжает правозащитник. — Там как было: она вышла с гор на равнину — и в этот момент была задержана. По материалам дела получается, что ее муж оставил ей то ли взрывчатку, то ли пистолет, а сам сбежал. С ее слов, когда она выходила на равнину, она уже намеревалась уйти от этого человека, покончить с этой жизнью. Но это с ее слов».

«Она подавала заявление, но по нему решение было отрицательное и в то же время положительное, — говорит Магомед Падиев. — Комиссия не могла адаптировать ее к мирной жизни, но ходатайствовала перед с судом, чтобы ей смягчили наказание, с учетом того что у нее дети. И насколько я помню, суд вынес 3,5 года лишения свободы. Но она на свободе до достижения ее ребенком 18-летнего возраста».

С ингушской комиссией не всегда все было гладко. В 2013 году она приостанавливала свою работу, когда был убит курировавший ее секретарь Совета безопасности Ахмед Котиев.

«Возобновила ее только в 2014-м, наверное, ближе к лету. И сейчас она продолжает работать достаточно эффективно», — говорит Пахоменко.

По мнению эксперта, 67 адаптированных, для Ингушетии это много. «Там нет гигантского подполья, оно максимум несколько десятков человек. Вспомним, что Ингушетия в 2007-2009 годах была эпицентром конфликта на Кавказе. Сейчас там действительно достаточно все спокойно, хотя и происходят отдельные инциденты».

«Амиры захватывают дворцы и отмокают в джакузи. Деньги и оружие они называют «трофеи»

Мы поговорили с россиянином, который уехал в Сирию воевать на стороне джихадистов. Саид Мажаев провел там полгода. Сбежал обратно в Россию. Отсидел. И вышел на свободу. Саид рассказал нам, как выглядит жизнь экстремистов изнутри.

Актер Вадим Дорофеев. Молодой, красивый, амбициозный. Несколько месяцев назад он, оставив жену и детей, уехал в Сирию, объяснив свое решение просто: «На то воля Аллаха!» А еще через некоторое время его супруге пришло SMS: Вадим погиб, сражаясь в рядах террористической запрещенной в России группировки «Исламское государство».

19-летнюю студентку МГУ . Предположительно, девушка хотела встать под черные знамена джихада.

И это только те случаи, о которых стало известно. О тех десятках-сотнях молодых людей, которые пересекают границу тайно, известно мало. Родные не поднимают паники, боясь осуждения и уголовного преследования. Да и не знают они зачастую, куда уехали их сыновья, мужья, братья. Одни из последних данных о количестве россиян в рядах ИГИЛ и других запрещенных бандформирований на территории Сирии или Ирака озвучил глава ФСБ Александр Бортников. По его словам, . И за прошедший год количество таковых возросло практически в два раза.

Как увозят из дома миллионы, а потом просят прислать им денег на еду. Как их вербуют? И как им удается вернуться?

Уроженцу Грозного Саиду Мажаеву 22 года. Два года назад он отправился в Сирию воевать на стороне джихадистов. Это сейчас он говорит: «Я понимаю, что мне и таким, как я, просто запудрили мозги». Тогда же его не смогли остановить ни мать, ни беременная долгожданным первенцем супруга.

Саид Мажаев с муфтием Чеченской Республики после освобождения из тюрьмы (лицо скрыто по просьбе Саида)

Саиду повезло: спустя полгода благодаря ранению он смог убежать из джамаата, в котором он состоял. Он был осужден, отсидел положенный срок и вышел на свободу.

— Знаете, после этих историй с актером Вадимом Дорофеевым и студенткой Варей Карауловой все заговорили о сети вербовщиков. Якобы девушек заманивают туда с помощью психологических техник, мужчинам обещают баснословные деньги. В моем случае ничего этого не было. Вербовщики с той стороны играют на живущем в каждом человеке чувстве справедливости. И это самое страшное...

Для Саида путь в джихадисты начался с видеороликов. Такими, по словам молодого человека, закидывают всех ребят из кавказских республик.

— Они приходят тебе по Viber, Whatsapp, в социальных сетях. У всех один сюжет — как там, в Сирии, убивают женщин, детей. Во всех роликах один и тот же посыл: «Где же вы, настоящие мусульмане, вы должны заступиться за единоверцев...» Я сначала не обращал внимания на эти призывы, потом стал задумываться, вступил в тематическую группу, начал списываться с ребятами, которые там находились. Где-то через полгода я подумал: если бы с моей семьей, в моем городе такое случилось, может, кто-то бы пришел на помощь и мне. Так почему же я здесь сижу и бездействую? Поддавшись этим настроениям, я решил уехать.

Как такового конкретного вербовщика в моем случае не было. Первое время я просто списывался, как я считал, с такими же, как я, ребятами, которые мне объясняли, что долг каждого правоверного мусульманина — приехать в Сирию. В итоге я им поверил.

Я считал, что еду туда защитить тех самых беззащитных женщин, стариков, над которыми измываются подконтрольные Асаду войска. Я настолько был ослеплен этой идеей, что даже не подумал поискать в Интернете другую точку зрения, выяснить, что на самом деле там происходит.

— Как ты объяснил родным свой отъезд? Сказал, куда едешь и с какой целью?

— Нет, конечно. Истинной цели моей поездки они не знали, в противном бы случае сами пошли в правоохранительные органы. Родным и жене я просто сказал, что хочу продолжить обучение в Турции. Они мне поверили.

— Тебе самому не показалось, что это слишком: оставить беременную супругу и отправиться на чужую войну?

— Конечно, было сложно. Но я тогда думал: у нас все тихо, за супругой есть кому присмотреть, здесь мама, папа, мои братья. А мне нужно ехать туда: кроме меня и таких, как я, о них никто не позаботится.

— Можно спросить у тебя о твоих религиозных взглядах?

— Вы имеете в виду, был ли у меня радикальный настрой, был ли я религиозным фанатиком? Однозначно нет.

Саид вспоминает: примерно за три месяца до отъезда уже появился конкретный человек, который в дальнейшем и должен был руководить его действиями.

— Это был вербовщик?

— Нет, скорее человек, который должен был меня пошагово направлять. Мы с ним постоянно были на связи. Он объяснил, как мне нужно действовать. По прилету в Стамбул я должен был купить новую SIM-карту, позвонить по определенному номеру. На вопрос, от кого я приехал, назвать его имя. После чего за мной должна была прибыть машина. Я все исполнил, но встретить в аэропорту меня не смогли. Вместо этого рассказали, что мне нужно взять билет на автобус и доехать до турецко-сирийской границы.

— А как они проверяют, не шпион ли ты? Вряд ли же они раздают такие телефоны кому попало?

— Нет, конечно. У меня там были знакомые ребята, через которых меня «пробивали». Должен быть конкретный человек, который за тебя сможет поручиться.

— Деньги на билет до Стамбула тебе выслали?

— Нет, я поехал на свои. Да и вообще, никому оттуда деньги не высылают. Как мне объяснили, это небезопасно.

— Слышала, что в Турции есть русская община, которая занимается подготовкой и переброской новобранцев в Сирию.

— Я об этом тоже слышал. Но в Турции я не жил. В день прилета я сразу взял билет на автобус и сам доехал до границы. Там мне велели ждать на остановке. Спустя несколько часов ко мне подошел человек, мы сели в машину, где уже собрались еще человек 10 ребят, прибывших ранее. Руководил всей операцией проводник, который должен был переправить нас в Сирию. Это был турок, но он немного мог изъясниться по-русски.

— Как вы переходили границу?

— Нас было человек тридцать. Минут двадцать мы бежали по полю. С вышек нас заметили пограничники, начали стрелять. Но слава богу, никого не ранило. Хотя я знаю несколько случаев, когда люди получали серьезные ранения, умирали. В одном случае это была женщина, она не могла быстро бежать.

«Паспорт тебе не пригодится, ты же приехал умирать...»

На той стороне группу Саида пересадили в другую машину. Их отвезли в лагерь для новобранцев.

— В этом лагере проверяют, от кого ты приехал, с какой целью, насколько сильны твои убеждения. Как проверяют? Задают вопросы, например, приехал ли ты с целью обогащения или же свято веришь в идею. Готов ли выполнять все, что скажет амир (командир). Здесь же нужно было дать присягу, поклясться, что до конца дней я буду подчиняться амиру.

Саид уверяет: присягу он не давал.

— Я сказал, что мне нужно подумать, посмотреть, что там происходит. Одним словом, я как-то отмазался.

Через шесть дней из лагеря для новичков его переправили на территорию джамаата. Молодой человек говорит, что он состоял в «Имарате Кавказ» — запрещенной на территории РФ террористической организации.

— С ИГИЛом у них одни и те же цели. То есть мы были все как бы вместе. Но конкретно в ИГИЛ я не состоял.

— До приезда или непосредственно на месте проверяли твою физическую подготовку? Интересовались, есть ли у тебя военный опыт?

— И тебе не показалось это странным? Не было ощущения, что тебя будут использовать как пушечное мясо?

— Я это понял, как только пересек границу, когда у меня забрали паспорт. Отдавать документы я не хотел. Но мне сказали: «Зачем тебе паспорт? Разве ты не приехал, чтобы умереть? Я сказал, что хотелось бы еще пожить. Но мне не терпящим возражений тоном объяснили, что сдавать паспорта — внутреннее правило. А их здесь не нарушают.

— В чем заключалась твоя служба?

— Первое время я просто слонялся без дела: оружия мне не давали. Через три недели мне выдали автомат, объяснили, как им пользоваться, сказали, что нужно охранять склады с боеприпасами. На боевые действия меня не пускали, потому что у меня не было опыта.

— Расскажи, из каких стран еще там были люди, зачем они приехали?

— Были немцы, французы, ребята из Нигерии, даже из Бразилии несколько человек добрались. Зачем приехали? У всех, с кем я разговаривал, цель была одна: помочь якобы угнетаемым братьям-мусульманам. А вообще расспрашивать друг друга о каких-то личных моментах там было запрещено. Бывало, подойдешь к кому-то из парней, спросишь, откуда он, есть ли семья? Рядом тут же появляется представитель местной службы безопасности, который объяснит, что любопытство тебе может дорого обойтись. Они следили, чем мы занимаемся, о чем разговариваем, не фотографируем ли случайно какие-либо объекты, не отправляем ли кому-нибудь SMS. Иногда я замечал: вроде бы человек рядом с тобой сидит, читает что-нибудь. Но ты понимаешь: он следит за тобой. Сразу по приезду в лагерь нам сказали, что телефон лучше не доставать. Если увидят, что мы сфотографировали кого-то из бойцов или место, где мы находимся, это может плохо закончится.

— Но связь с родными была?

— Домой мы звонили крайне редко. Я, например, в первый раз с супругой поговорил только спустя месяц после приезда. Интернета у нас не было, туда же, где он был, нас не пускали. Объясняли, что это отвлекает от наших целей — не дай Бог кому-то домой захочется.

— Но когда получилось позвонить домой, ты рассказал, где находишься?

— Я признался только жене. Но предупредил, чтобы она не рассказывала об этом никому из родных. Сказал, что по глупости своей сюда приехал, а теперь не знаю, как выбраться. Но уже тогда я ее заверил, что в ближайшее время что-нибудь придумаю и уеду отсюда.

— Вам платили деньги? Некоторые эксперты называют цифры в три-пять тысяч долларов за месяц.

— Не знаю, кто и сколько платил амирам, но рядовые, такие, как я, денег не получали точно. Все туда поехали ради идеи, которая, как я понял уже на месте, оказалась обманом.

— Почему?

— По большей части единственное, чем занимался наш джамаат, — это выяснение отношений с другими формированиями. Там очень много разных группировок, которые вроде бы объединены единой идеей — они воюют против Башара Асада, добиваются установления «Исламского государства» на всей сирийской территории. На самом же деле они собачатся между собой, нападают друг на друга, отнимают дома, деньги, оружие. Называют все это «трофеи». Какой-либо глобальной идеей там и не пахнет.

Амирам главное отхватить лакомый кусочек, наворовать побольше. Там осталось очень много богатых особняков, хозяева которых бежали от войны на свободные территории. Амиры захватывают эти дворцы, заселяются туда, купаются в бассейнах, отмокают в джакузи. Этих домов там так много, что некоторые амиры переезжают из одного в другой.

— А реальные боевые действия там велись?

— Иногда они . Но по большей части это все была инсценировка боевых действий. Амиры выбирали какой-то дом, зачастую пустой или ранее нами захваченный. Но для операторов, которые снимали эти бои на камеру, говорилось, что там засел противник.

Потом они делали вид, что захватывают эти здания: стреляли, бросали гранаты. Потом эти ролики отправлялись спонсорам и закидывались в Интернет, мол, приезжайте братья-мусульмане, помогите нам. И доверчивые ребята, такие, как я, на это велись.

— Но зачем им нужны новые бойцы?

— Анастасия, очнитесь, они вообще-то на этом деньги делают. Чем больше формирование, тем большее финансирование можно затребовать от спонсоров.

— То есть того, что ты видел в роликах, убийств женщин, детей, ты там не видел?

— Им вообще было наплевать на мирных людей — они между собой отношения выясняли. Хотя была одна жуткая ситуация. Группировка, которая находилась по соседству с нами, убила несколько десятков женщин и детей, расстреляли их из автоматов. По их словам, эти люди были предателями, что-то кому-то выдали.

А как могут быть предателями пацаны 12-14 лет или старики? Ролик той казни обошел весь мир. После этого я еще сильнее задумался, как бы вырваться оттуда.

«Если бы беглеца поймали, его бы зарезали...»

Саида спасло ранение.

— К тому моменту меня допустили охранять наши приграничные территории. Я пытался перебежать от одного дома к другому — в этот момент меня и зацепила пуля со стороны правительственных войск. Попали мне в ногу. Ранение оказалось сквозное.

Месяц я ходил на костылях, рана не заживала. И я, пожаловавшись, что испытываю жуткие боли, сказал, что мне нужно выехать на лечение в Турцию. Главная сложность в этой комбинации была в получении паспорта. Мне повезло: наш командир временно ушел в подполье из-за проблем с другой группировкой. Два дня до него не могли дозвониться, и в итоге решили поверить мне на слово. Паспорт мне отдали.

— А нельзя было просто бежать?

— Во-первых, по одиночке мы никогда не оставались: всегда ходили по двое или трое. Но даже если бы нас собралась группа, бежать просто так было бы нереально. Нужен проводник, который переведет через границу. Только они знают, где находятся свободные от мин коридоры, которые не простреливаются пограничниками. Но все проводники связаны с бандформированиями, они должны получить разрешение на перевод того или иного бойца через границу.

— Неужели за все то время, что ты там был, никто не попробовал бежать?

— Был один паренек. Он сказал, что едет на рынок, вернется через два часа. Вышел — и больше не вернулся. Искали его неделю.

Они и сами были в шоке, когда поняли, что он сбежал. Никто не понимал, как ему это удалось: как его не догнали, как он перешел границу. Ведь было еще несколько случаев, когда люди пытались бежать, а в итоге подрывались на минах.

Я понимал: так рисковать нельзя. Нужно действовать разумно, найти какой-то ход. В противном случае, если тебя поймают, наступит, как говорят сирийцы халяс — конец.

— Могли расстрелять?

— Могли зарезать. Изменников они не прощают...

В Сирию Саид приехал 11 июля 2013 года. Перешел границу в обратном направлении в начале января 2014-го. Тут же позвонил матери, попросил за ним приехать. Но еще на несколько месяцев пришлось задержаться в Турции.

15 мая он вылетел в Россию. Саид вспоминает: он спокойно прилетел в Чечню, несколько недель помаялся и все-таки решил прийти в правоохранительные органы с повинной.

— Мама начала меня уговаривать. Говорила: все равно где-то что-то просочится, лучше ты сам приди признайся. 11 июня я пришел в Шатойское РОВД. А 9 июня, как я выяснил позднее, в УФСБ на меня завели уголовное дело за участие в незаконных бандформированиях. Я об этом не знал: повестки мне не приходило. Более того, после объяснительной меня отпустили из отделения полиции.

Спустя две недели Саида задержали прямо в кабинете у следователя, к которому он пришел по повестке. Сперва дали два года общего режима и один год ограничения свободы. Но Саиду удалось обжаловать приговор. «Я ведь добровольно прекратил участие в незаконном бандформировании, пришел с повинной». В итоге срок скостили до 8 месяцев и 1 года ограничения свободы.

— Сейчас я ношу электронный браслет, могу передвигаться только по 4 районам Грозного. Но я понимаю: это намного лучше, чем тюрьма или положение боевика в Сирии.

— Что бы ты сказал ребятам, которые сейчас подумывают уехать туда?

— Чтобы они не совершали моих ошибок. Не поддавались россказням интернет-зазывал. Они думают, что едут защищать людей от несправедливости. Но все они заблуждаются. И пусть каждый знает: путь туда прост, а вот вырваться и вернуться назад очень сложно...

«Забирают из дома тысячи долларов, а потом просят прислать им хотя бы сотню...»

Небольшое по российским меркам дагестанское село Берикей. Население всего-то три с половиной тысячи человек. И только за последние полгода отсюда в Сирию уехали воевать 38 добровольцев.

О непростой ситуации в этом населенном пункте рассказала Севиль Новрузова, руководитель Центра по примирению и согласию южного территориального округа Дагестана. Раньше эта организация называлась иначе: Комиссия по адаптации к мирной жизни лиц, решивших прекратить экстремистскую и террористическую деятельность. Они занимались парнями, задумавшими, что называется, уйти «в горы». Уговаривали вернуться, работали с их родными, с женами боевиков. А когда вроде бы с этой заразой удалось справиться, пришла новая — «Исламское государство».

Севиль Новрузова

— Знаете, ведь такое ощущение, что туда уходят самые лучшие ребята, — вздыхает Севиль. — Все как на подбор: из хороших семей, с образованием. И ведь село Берикей — не единственное. Таких много во всем Дагестане.

Севиль рассказывает историю одного парня, самую, наверное, показательную. Назовем его Анвар. 28 лет, единственный сын в очень уважаемой и состоятельной семье. Закончил социологический факультет престижного вуза. У него было все: трехэтажный особняк в Подмосковье, несколько квартир в Дербенте, работа, семья.

— А несколько месяцев назад он заявил матери, что его долг как мусульманина — ехать в Сирию и спасать там угнетенных братьев по вере. И ушел.

— Некоторые эксперты говорят, что ребят туда заманивают деньгами или же с помощью психологических техник.

— Это глупости. Многие, наоборот, привозят туда тысячи долларов. А потом пишут своим друзьям и родным: «Вышлите денег, не хватает на еду или лекарства». Анвар, например, в деньгах никогда не нуждался: он, наоборот, привез в Сирию больше шести миллионов рублей. Продал машину за четыре миллиона, еще два взял дома.

А что касается гипноза, НЛП и прочих бредовых идей, — продолжает Севиль, — знаете, ведь идеология сильнее любой психологической техники. Человек под влиянием идеологии теряет чувство страха: он не боится смерти, рассчитывает на следующую жизнь, которую обещают проповедники.

Я специально подробнейше изучила страничку в Фейсбуке Анвара и увидела там дюжину роликов одинакового содержания. Очень уважаемый шейх объясняет, что, если в какой-то исламской стране идут военные действия и сил этой страны недостаточно для отпора врагу, мусульмане других стран должны незамедлительно приехать туда. И эти ребята верят словам таких, как этот шейх.

Севиль и ее команда старается ответить тем же: к работе с молодыми людьми из группы риска они привлекают имамов.

— Причем в самых сложных случаях, как это ни странно, нам на помощь приходят так называемые ваххабитские имамы. Они объясняют, что никакого джихада в Сирии нет, что там мусульмане убивают мусульман, что их поездка туда — ошибка и грех.

Некоторых удается отговорить. Единицы — уговорить вернуться. Рассказы вернувшихся ребят — мощный довод для тех, кто только задумывается куда-то ехать.

— Один паренек недавно смог вернуться. Уходя, он мечтал увидеть там братство единоверцев. А в итоге был там на положении раба. Первое время его заставили готовить кашу, которую потом на него же самого и выливали. «Каждый там пытается себе что-то урвать — земли, богатство, а нас, приехавших туда, просто используют...» — это его слова, — вспоминает Севиль.

Севиль считает: большинство ребят вербуют вовсе не в Дагестане, а в Москве.

— Они уезжают работать на стройках, там оформляют себе временную регистрацию и там же получают загранпаспорта. Сейчас мы хотим поднять эту проблему на уровне руководства страны. Дело в том, что у нас все ребята из группы риска на учете. Если бы они захотели получить загранпаспорт здесь, им бы просто его не выдали. А приезжая в Москву, они получают его за две недели. Я уверена: в этом замешана разветвленная сеть вербовщиков.

«Ваш сын стал шахидом»

— Вернувшиеся рассказывали, чем они там занимались?

Был один парень, он уже убит, долгое время он умудрялся поддерживать с родственниками связь по вотс-апу, хотя там это и запрещено. Он рассказывал, что около трех недель обучался в лагере для новобранцев. Потом ему выдали оружие, переправили в город Ракка. Там он чуть ли не в первый же день попал под обстрел, был тяжело ранен.

Перед смертью он написал родителям, что, если умрет, с его номера им придет сообщение. Еще через неделю им пришло SMS: «Ума стал шахидом иншаллах». То есть по воле Аллаха. Такое сообщение я читаю не в первый раз. Иногда идешь по Дербенту, видишь, что во дворе траур. Погиб молодой парень. Спрашиваю: «Что случилось — ДТП, болезнь?» А тебе показывают SMS оттуда.

— Среди ушедших есть женщины?

Даже среди тех 38 жителей села Берикей есть. Одна уехала в Сирию вслед за мужем с тремя детьми, будучи беременной четвертым. Другая уже родила в Сирии. Есть и такие, кто просто ушел воевать. Кого-то заманивают уже уехавшие туда подруги: присылают фото, сами находят для них желающих обзавестись семьей боевиков.

На самом деле я поражаюсь упорству отца Вари Карауловой, которому удалось поднять шумиху. В итоге он добился, что его дочь нашли. Не важно, осудят ее теперь или нет. Главное, что она будет жива.

У нас же уходят постоянно. Но тихо: родители боятся поднимать шум. А потом получают SMS: «Ваш сын погиб…»

"Чем опасно ИГИЛ для России? Мнение эксперта"